Это была именно та пора года, которую он так не любил потому, что она не давала ему заниматься делом всей его жизни. Он стоял, скрестив руки за спиной и смотрел на то, как за окном стена дождя заливала его поля для гольфа и никак не мог понять, зачем вообще нужен дождь как явление? Ему не раз уже хотелось издать исполнительный приказ, окончательно запрещающий дожди хотя бы над его полями, где он увлеченно играет шарами. Такие мысли всегда тянули за собой другие, такие же не веселые, например о том, что в своем возрасте он бы и хотел, но уже не может… В момент этих философских раздумий, он чубом уловил какое-то движение за спиной и чуть изменил позу, которая продемонстрировала настороженность. В этот момент сзади кто-то откашлялся, явно демонстрируя свое присутствие.
Пришлось оторваться от окна и принять величественную позу за свои рабочим столом, за которым он обычно что-то подписывает, размашистым, угловатым почерком. Помощник приблизился к столу и подобострастно поедая глазами начальника, всем своим видом показал, что готов исполнить любое его пожелание. Философские мысли все равно упорхнули и пришлось перейти к рутине. Он внимательным, как бы изучающим что-то новое взглядом, окинул помощника и тот поежился под таким тяжелым взором. Удовлетворившись тем, как помощник реагирует на его величественный вид, он начал диалог.
-Ну, мошенник, говори, чего ты хочешь?
-Раз уж вы об этом спросили, то я осмелюсь попросить ту яхту, которая перевозила запрещенные вещества и захваченную береговой охраной. Она ведь уже никому не нужна, а я бы ее перекрасил, дал другое название…
-Да подожди ты. Не видишь, повелитель в печали. От меня чего ты хочешь? Чего ты приперся, когда на душе и так будто коты нагадили?
-Осмелюсь заметить, мне от вас ничего не нужно, я просто исполняю свой долг. А вы мне сказали, что я должен всегда предлагать вам заняться государственными делами, когда у вас нет возможности играть в гольф. Я взял на себя смелость предположить, что такая погода никак не способствует игре, поэтому я тут же пришел к вам на случай, если вы захотите заняться государственными делами и застал вас у окна, когда вы явно размышляли о каких-то глобальных вещах…
-Ты всегда умел угадывать мое настроение и ход моих мыслей. За это я и держу тебя при себе, хотя ты, дурак – дураком и выкидываешь такие вещи, что даже я впадаю в ступор. Вот зачем ты мыл тем химикатом вот это свое место?
-Так я у искусственного интеллекта спросил, чем надо его обработать, чтобы не заразиться…
-Понятно. Ты все об этом думаешь. Вот такой у тебя масштаб. А меня не покидают мысли о том, почему мне не дали премию мира.
-Может потому…
-Ну хорошо, не мира. Премию по гольфу могли бы дать или премию за чуб. Вот посмотри, разве он того не стоит.
-Мессир, вы – прекрасны, а ваш чуб затмевает буквально все, что смогла сделать природа…
-Умеешь ты подобрать слова. Ладно, давай займемся государственными делами. На чем мы там остановились?
-А вот же! Извольте видеть, вы собственной рукой написали слово, с которого следует начать следующий сеанс государственных дел.
Холуй протянул ему листок дорогой бумаги, с водяными знаками, где размашистым и явно – его собственным почерком, было написано одно слово: «Хренландия». Он долго на него внимательно смотрел, а потом – подняв глаза на помощника спросил:
-Это о чем?
-Ну как же, это – остров…
-А! Все, вспомнил. Это когда я был на заводе Форда какой-то негодяй крикнул о том, что я прикрываю педофилов с того острова…
Помощник нервно сглотнул, поскольку такого оборота событий он явно не ожидал и сейчас просто не мог понять, как вырулить из этой ситуации. Ведь не скажешь же старику, что речь идет вообще не о том острове и связан он с другими событиям. Но по своему опыту он знал, что в такие минуты старика лучше не трогать, поскольку он сам как-то выйдет из ситуации, как это бывлао не раз и не два, своими же словами все можно испортить, а в результате – можно оказаться крайним и впасть в немилость. Поэтому – лучше молчать. А хозяин продолжил.
-Понимаешь, люди мне просто завидуют. Да, я был на острове Эйнштейна и не раз. Мы там обсуждали вопросы физики, например – его теорию относительности. Там очень много подводных течений, о которых никто даже не догадывается. Помню – крутили рулетку, чтобы та показала, какая из местных физиков, отнесет ночную лампу ко мне или еще к кому-то. Сам Эйнштейн это называл квантовой неопределенностью. То есть, никто не знал током, к кому какая прийдет, понимаешь? Это было по воле свыше, но по законам… физики.
Он вздохнул и на его лице появилось нечто вроде улыбки, но с большой долей сожаления о временах, которые уже не вернуть. Он снова подошел к окну и решил, что прямо сейчас, пока помощник находится рядом, надо все же набросать текст исполнительного указа о запрете дождя. В самом деле, сколько это может длиться? Никаких нервов не хватит. Но главный вопрос оставался открытым. Кому именно он должен запретить лить этот дождь?